|
С прошествием лет я стал всё более
и более беспокоиться о потере религиозности в американском обществе в целом. Религиозность
– жизнь, дыхание духовности и морали у индивидуумов и не должна быть перепутана
с религиозностью, которая занимается обрядами, ритуалами, и формализованием
кредо некоторого организованного юридического лица, например церкви. Американская
культура всё более и более, казалось, теряла ее моральный и религиозный компас.
Два из каждых трех браков заканчивались разводом; насилие становилось всё более
и более свойственной частью наших школ и наших дорог; самоответственность шла
на убыль; самодисциплина заменилась на мораль: "если чувствуешь, что это приятно,
сделай это”; различные христианские лидеры и учреждения затоплялись
сексуальными и финансовыми скандалами; и эмоции оправдывали поведение, однако насколько
одиозно это было. Американская культура становилась нравственно обанкротившимся
институтом, и я чувствовал себя весьма одиноким в моей личной религиозной
бессменной вахте.
Это было время, когда я начал
входить в контакт с местной мусульманской общиной. За несколько лет до этого
моя жена и я были активно вовлечены в исследования относительно истории арабских
скакунов. В конечном счёте, чтобы обеспечить переводы различных арабских
документов, это исследование свело нас с арабскими американцами, которые были мусульманами.
Наш первый такой контакт возник с Джамалем летом 1991.
После предварительной телефонной
беседы, Джамаль посетил наш дом и предложил сделать некоторые переводы для нас
и помогать вести нас через историю арабских скакунов на Ближнем Востоке. Прежде,
чем Джамаль покинул нас в тот день, он спросил, может ли он воспользоваться нашей
ванной, чтобы совершить омовение перед чтением регулярной молитвы; и позаимствовал
кусок газеты, чтобы использовать его как молитвенный коврик, на котором он мог прочитать
свои молитвы перед тем, как покинуть наш дом. Мы, конечно, сделали ему это
одолжение, но попытались выяснить, не могли бы мы дать ему что-нибудь более подходящее,
чем газета. В то время мы не понимали, что Джамаль делал очень красивую форму
даувата (проповедования или увещевания). Он не сделал никакого комментария о
факте, что мы не были мусульманами, и ничего не проповедовал нам о его
религиозных верованиях. Он "просто" дарил нам его пример, пример, стоящий
многих томов, для желающих воспринять урок.
В последующие 16 месяцев, наши контакты
с Джамалем постепенно увеличивались в частоте, пока мы не стали встречаться почти
каждую неделю. В течение этих посещений Джамаль никогда не проповедовал мне об
Исламе, никогда не расспрашивал меня о моих собственных религиозных верованиях
или убеждениях, и никогда устно не предлагал, что я стал мусульманином. Однако,
я начинал много понимать. Поначалу, был постоянный поведенческий пример Джамаля
при наблюдении его постоянных молитв. Во-вторых, был поведенческий пример
того, как Джамаль вёл свою повседневную жизнь в высоко моральной и этической
манере, и в его деловом и социальном мире. Третье, высоким примером поведения
было то, как Джамаль общался со своими двумя детьми. Для моей жены жена Джамаля
также подала подобный пример. Четвертое, всегда в пределах структуры помощи
мне понять историю арабских скакунов на Ближнем Востоке, Джамаль начал
разделять со мной: 1) истории из арабской и Исламской истории; 2) высказывания пророка
Мухаммада, да благословит его Всевышний; и 3) Коранические аяты и их контекстное
значение. Фактически, наше каждое посещение теперь включало беседу по крайней
мере 30 минут, сосредоточенную на некотором аспекте Ислама, но всегда представленную
в виде помощи мне правильно понять Исламский контекст истории арабских скакунов.
Мне никогда не было сказано: "Это так и есть ”, мне просто говорили: "Это
то, чему мусульмане обычно верят.” Так как меня “не проповедовали”, и так как
Джамаль никогда не спрашивал относительно моих собственных верований, я не был
должен пытаться оправдать мою собственную позицию. Это было всё представлено
как интеллектуальное упражнение, а не как обращение в веру.
Постепенно Джамаль начал
представлять нас другим арабским семьям в местном мусульманском сообществе. Был
Ваиль и его семья, Халед с семьёй, и немногие другие. Постепенно я стал наблюдать
личности и семейства, которые жили жизнью на намного более высоком этическом уровне,
чем американское общество, окружавшее нас. Возможно было кое-что к практике
Ислама, что я пропустил в течение моих университетских дней и в семинарии.
К декабрю 1992 года я начинал
задавать самому себе некоторые серьёзные вопросы о том, где я бывал и что я
делал. Эти вопросы были вызваны следующими соображениями.
1) В течение предшествующих
16 месяцев, наша социальная жизнь стала всё более и более сосредотачиваться на
арабском компоненте местного мусульманского сообщества. К декабрю, вероятно 75
% нашей социальной жизни, проводились с арабами-мусульманами.
2) На основании изученного
в семинарии и образования, я знал, как ужасно Библия была извращена (и зачастую
знал в точности когда, где и почему), я не имел никакой веры в Троицу, и не
имел никакой веры во что-то иное, как метафорическое “сыноство” Иисуса, да
благословит его Господь. Короче говоря, в то время как я, конечно, верил в
Бога, я был столь же строгим монотеистом как мои мусульманские друзья.
3) Мои личные ценности и
чувство этики были намного больше в соответствии с моими мусульманскими
друзьями чем с "христианским" обществом вокруг меня. В конце концов,
я имел неконфронтационные примеры Джамаля, Халеда и Ваиля как иллюстрации. Короче
говоря, моё ностальгическое тоскование по типу сообщества, в котором я вырос,
находило выход в мусульманском сообществе. Американское общество было нравственно
несостоятельно, но это, казалось, не имело места для той части мусульманского
сообщества, с которым я общался. Браки были устойчивы, супруги были преданы
друг другу, и ясно подчёркивались честность, целостность, ответственность и
ценность семьи. Моя жена и я попытались построить нашу жизнь тем же путём, но
в течение нескольких лет я чувствовал, что мы делали так в контексте морального
вакуума. Мусульманское сообщество выглядело отличающимся.
Различные нити ткались вместе в
единственный выход. Арабские скакуны, моё воспитание, мой набег в христианское
священничество и моё образование в семинарии, моя ностальгическая тоска о
моральном обществе и мой контакт с мусульманским сообществом – всё запутанно
переплелось. Мой самоопрос вертелся в голове, когда я наконец вернулся к
выяснению точно, что отделяло меня от верований моих мусульманских друзей. Я
предполагаю, что я, возможно, поднял тот вопрос с Джамалем или с Халедом, но я
не был готов на этот шаг. Я никогда не обсуждал мои собственные религиозные
верования с ними, и я не думаю, что мне хотелось ввести эту тему беседы в нашу
дружбу. Также, я начал просматривать книжную полку книг по Исламу, приобретённых
в мои университетские дни и в семинарии. Несмотря на то, что мои собственные
верования были далеки от традиционной позиции церкви, и то, что я редко
фактически ходил в церковь, я всё ещё идентифицировал себя христианином, и потому
обратился к работам западных учёных. В том декабре я прочитал приблизительно
полдюжины книг по Исламу, написанных западными учёными, включая одну биографию пророка
Мухаммада, да благословит его Господь. Далее, я начал читать два различных
английских перевода значений Корана. Я никогда не говорил с моими мусульманскими
друзьями об этих личных поисках самооткрытия. Я никогда не упоминал, что за
книги я читал, и никогда не говорил о том, почему я читал эти книги. Однако, время
от времени я мог подбросить им целенаправленный вопрос одному из них.
В то время как я никогда не
говорил с моими мусульманскими друзьями о тех книгах, но имел многочисленные
беседы со своей женой о том, что я читал. К последней неделе декабря 1992 года
я был вынужден признаться самому себе, что не могу найти никакой области
существенного разногласия между моими собственными религиозными верованиями и
общими принципами Ислама. В то время как я был готов признать, что Мухаммад, да
благословит его Господь, был пророком (тот, кто говорил по откровению) от Бога,
и в то время как я не имел абсолютно никакой трудности, подтверждая, что нет
никакого бога кроме Бога, прославленного и возвеличиванного, я всё ещё
колебался принять какое бы то ни было решение. Я мог с готовностью признаться самому
себе, что я имею гораздо больше общего с Исламскими верованиями, как я тогда
понимал их, чем я с традиционным Христианством организованной церкви. Я
слишком хорошо знал, что могу легко подтвердить из моего обучения семинарии и полученного
образования большинство того, что говорит Коран о Христианстве, Библии, и
Иисусе, да багословит его Господь.
|
