|
_001.jpg) Тем не менее, я колебался. Кроме того, я
рационализировал своё колебание, поддерживая его в себе самом, что я
действительно не знаю мельчайших деталей Ислама, и что мои области согласия с
ним были ограничены общими понятиями. Также, я продолжал читать, и затем
перечитывать.
Чувство идентичности, того
понимания кто я есть, является мощным подтверждением собственного положения в мире.
В моей профессиональной практике меня иногда приглашали высказаться об
определённых болезнях, начиная от курения, до алкоголизма и злоупотреблений
наркотиками. Как клиницист я знал, что для создания начального воздержания
должна быть преодолена основная физическая склонность. Это лёгкая часть
лечения. Как однажды сказал Марк Твен: “Бросить курение легко; я сделал это
сотни раз.” Однако, я также знал, что ключ к излечению – это воздержание на долгий
период времени, преодолевая глубоко заложенную психологическую склонность
клиента, так как она основана на главном чувстве идентичности клиента, то есть что
он идентифицирует себя как “курильщика”, или “пьющего”, и т.д. Это поведение
стало неотъемлемой частью основного чувства идентичности клиента, его основного
самосознания. Изменение этого чувства идентичности является решающим психотерапевтическим
"средством". Это и есть трудная часть лечения. Изменение основного
чувства идентичности – самая трудная задача. Душа имеет тенденцию цепляться за
старое и знакомое, кажущееся более удобным в психологическом отношении и
безопасным, чем новое и незнакомое.
На профессиональном уровне я имел
вышеупомянутое знание, и использовал его ежедневно. Однако, что довольно иронично,
я ещё не был готов применить этого к самому себе, и к проблеме моего
собственного колебания, окружающего мою религиозную идентичность. В течение 43
лет моя религиозная идентичность была аккуратно помечена как
"христианин", однако было много квалификаций, которые я, возможно,
добавил к этому термину за эти годы. Отказ от этого ярлыка личной идентичности отнюдь
не был лёгкой задачей. Это была неотъемлемая часть того, как я определял своё «я».
Учитывая выгоду непредусмотрительности, ясно, что моё колебание служило целью застраховаться,
дабы я мог поддерживать свою знакомую религиозную идентичность христианина,
хотя и христианина, верющего так, как верят мусульмане.
Это был теперь самый конец
декабря, моя жена и я заполняли наши заявления-анкеты для американских
паспортов, с тем, чтобы предложенная Ближневосточная поездка могла стать
действительностью. Один из вопросов был о религиозной принадлежности. Я даже не
думал об этом, и автоматически чувствуя старое и знакомое, вписал:
"христианин". Это было легко, это было знакомо, и это было удобно.
Однако, комфорт был на мгновение
разрушен, когда моя жена спросила меня, как я ответил на вопрос на религиозной принадлежности
в заявлении-анкете. Я немедленно ответил: "Христианин", и внятно захихикал.
Да, одним из вкладов Фрейда в понимание человеческой души был реализация, что
смех зачастую является выпуском психологической напряженности. Несмотря на то,
что Фрейд мог ошибаться во многих аспектах его теории психологического
развития, его понимание смеха были весьма у цели. Я смеялся! Что было той
психологической напряженностью, которую я имел потребность выпустить
посредством смеха?
Я тогда поспешно стал предлагать
моей жене краткое подтверждение, что я христианин, а не мусульманин. В ответ на
которое она вежливо сообщила мне, что она просто спрашивала, написал ли я
"христианин", "протестант", или "методист". На
профессиональном основании, я знал, что человек не защищается против обвинения,
которое не было сделано. (Если, в ходе курса психотерапии, мой клиент проговорился:
“Я не сержусь на это”, а я даже не поднял вопрос о теме гнева, было ясно, что
мой клиент чувствовал потребность защититься против обвинения, что и делало его
подсознание. Короче говоря, он действительно был сердит, но он не был готов
признать это или иметь дело с этим.) Если моя жена не сделала обвинение, то
есть, что “ты мусульманин ”, тогда обвинение, наверно, было сделано моим
собственным подсознанием, поскольку я был единственным другим присутствующим. Я
знал об этом, но, тем не менее, я колебался. Религиозный ярлык, который был прикреплён
на моём чувстве идентичности в течение 43 лет, не собирался отрываться
легко.
Прошёл приблизительно месяц после
этого вопроса моей жены ко мне. Было поздно в конце января 1993 года. Я отложил
все книги западных учёных по Исламу, поскольку я прочитал их все полностью. Два
английских перевода значений Корана вернулись на книжную полку, и я был занят,
читая всё же третий английский перевод значений Корана. Возможно в этом
переводе я мог бы найти некоторое внезапное оправдание для …
Это был час завтрака в моей
частной практике в местном арабском ресторане, куда я зачастил. Я вошёл как
обычно, поместился за маленьким столиком, и открыл мой третий английский
перевод значения Корана там, где я остановился в моём чтении. Я решил, что могу
также почитать кое-что во время завтрака. Мгновения спустя я понял, что Махмуд
у меня за плечом ожидает, чтобы принять мой заказ. Он поглядел на то, что я
читал, но не сказал об этом ничего. Сделав заказ, я возвратился к своему чтению.
Несколько минут спустя, жена
Махмуда, Иман, американская мусульманка, носившая хиджаб (платок) и скромное
платье, которое я стал связывать с женщинами-мусульманками, принесла мне мой
заказ. Она обратила внимание, что я читал Коран, и вежливо спросила, мусульманин
ли я. Слово вылетело у меня изо рта прежде, чем оно могло быть изменено каким
бы то ни было социальным этикетом или вежливостью: “Нет! ” То единственное
слово было сказано сильно, и более, чем с намёком раздражительности. С этим
Иман вежливо удалилась от моего стола.
Что случалось со мной? Я вел себя грубо
и несколько настойчиво. Что эта женщина сделала, чтобы заслужить такое
поведение от меня? Это не походило на меня. Учитывая моё воспитание с детства,
я все ещё использовал "сэра" и "госпожу" при адресации к
клеркам и кассирам, обслуживающих меня в магазинах. Я мог симулировать, игнорируя
свой собственный смех как выпуск напряженности, но я не мог игнорировать этот
вид недопустимого собственного поведения. Моё чтение было оставлено, и я
мысленно горел от стыда из-за этого события во время еды. Чем больше я тушевался,
тем более виновным я чувствовал себя. Я знал, что, когда Иман принесёт мне мой
чек после еды, я должен сделать некоторую компенсацию. Хотя бы потому, что
простая вежливость требовала этого. Кроме того, я действительно весьма
тревожился о том, сколько сопротивления вызвал у меня её безвредный вопрос. Что
происходило во мне, что я вложил столько силы в ответ на такой простой и прямой
вопрос? Почему такой простой вопрос ведёт к такому нетипичному поведению с моей
стороны?
Позже, когда Иман пришла с моим
чеком, я сделал попытку извинения окольным путём, сказав: “Я боюсь, что я был
немного резок в ответе на Ваш вопрос. Если бы Вы спросили меня, полагаю ли я,
что есть только один Бог, то мой ответ: «Да». Если бы Вы спросили меня, полагаю
ли я, что Мухаммад был одним из пророков этого одного Бога, то мой ответ: «Да».”
Она очень приятно и очень благосклонно сказала: “Это ничего; некоторым людям требуется
немного больше времени, чем другим. ”
Возможно, читатели этого будут
достаточно любезны, чтобы обратить внимание на психологические игры, которые я
играл сам с собой, не слишком смеясь над моей умственной гимнастикой и поведением.
Я хорошо знал, что своим собственным способом, используя свои собственные
слова, я только что сказал шахаду, исламское свидетельство веры, то есть: “Я
свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммад –
посланник Аллаха.” Однако, сказав это, и понимая, что я сказал, я всё ещё цеплялся
за мой старый и знакомый ярлык религиозной идентичности. В конце концов, я не
сказал, что я мусульманин. Я был просто христианином, хотя нетипичным
христианином, который желал говорить, что Бог один, не триедин, и который желал
говорить, что Мухаммад был одним из пророков, вдохновленных тем единственным Богом.
Если мусульманин хотел принимать меня как мусульманина, это было его или её дело,
и его или её ярлык религиозной идентичности. Но не мой. Я думал, что я нашел выход
из моего кризиса религиозной идентичности. Я христианин, который может тщательно
объяснить свои убеждения, и желающий свидетельствовать исламское свидетельство
веры. Имея моё замученное объяснение, манипулируя английским языком, другие
могли вешать на меня любой ярлык, какой пожелают. Это был их ярлык, но не мой.
|
