|
 После двадцати пяти лет писательской деятельности в Америке, я хотел
найти нечто, способное побороть мой скептицизм и дать возможность видеть
по-новому. Воспитание человека во многом определяет его взгляды на жизнь. Я рос
в семье с плюралистическими убеждениями, и, естественно, уделял большое
внимание теме расизма и свободы. Мне было чуть больше двадцати, когда я уехал в
Африку на три года.
Я общался с темнокожими разных
национальностей: арабами, берберами, и даже европейцами-мусульманами. Эти люди,
в общем и целом, не разделяли западную одержимость расой или общественным
положением. Встречаясь с человеком, едва кто обращал внимание на цвет кожи. Меня
тоже сначала радостно принимали, и лишь потом оценивали по заслугам. И
напротив, американцы и европейцы (даже свободные от расовых предрассудков)
автоматически классифицируют людей по национальности. Мусульмане судят о других
по их вере и поступкам. Для меня это было ново и необыкновенно. Именно в этом
Малькольм Икс увидел спасение своего народа. «Америке нужно понять ислам –
писал он – потому что это единственная религия, способная искоренить из
общества проблему расизма».
Еще я искал путь к спасению от
материалистической культуры. Мне хотелось найти доступ к духовному миру, но
известные мне с детства традиционные тропы, вели не туда. Отец был иудеем,
мать – христианкой. Поэтому с малых лет я поддерживал оба верования. И иудаизм,
и христианство, несомненно, были глубокими религиями. Только та, что
превозносила один народ, казалась мне необоснованной, другая же, построенная на
таинстве – отталкивала. Сто лет назад, имя моей прапрабабушки по материнской
линии красовалось на витражном стекле церкви на главной улице в Гамильтоне
(штат Огайо). К двадцати годам, этот факт для меня ничего не значил.
Так прошла моя молодость. Чем больше я
думаю об этом, тем чаще вспоминаю свою жизнь в мусульманской Африке. После двух
путешествий в Марокко в 1981 и 1985, у меня возникло чувство, будто Африка –
это совсем другой континент, который не имеет ничего общего со здешней размеренной
жизнью. То есть, меня привлекала не Африка сама по себе, не какое-то общество.
Я искал что-то вроде нового шаблона, рамки чтобы уместить в нее свою жизнь;
нуждался в духовном принципе, который можно было бы применить в моей нынешней
жизни. Мне не хотелось продавать свою культуру. Я желал доступа к новым
значениям, новому смыслу.
…Как-то наш самолет летел над Атлантикой.
Закончив с обедом, я отправился вымыть руки. В мое отсутствие несколько
иудеев-хасидов выстроились за дверью для совершения своей молитвы. К моменту
моего возвращения на место, они были слишком погружены в молитву и не заметили
меня. О том, чтобы пройти между рядами молящихся не было и речи.
Я мог только стоять за дверью, высунув
голову и глядя им в спину. Они держали в руках свои молитвенники, оказывались в
разных причудливых формах, что-то бормотали себе. Раз за разом их раскачивания
становились все быстрее, а я наблюдал за всем этим действом из-за двери, пока
они не закончили, и лишь тогда я смог снова опуститься в свое кресло.
Поздней ночью мы приземлились в Брюсселе.
Снова поднявшись на борт, чтобы лететь в Марокко, я увидел на подносе забытую
газету на еврейском языке. Когда самолет взлетел, тех иудеев с нами уже не
было.
Я не стремлюсь создать у читателя
впечатление, будто тот период моей жизни протекал по какому-то важному
замыслу. Сперва (в самом начале 1980-х годов), меня влекло сюда обычное любопытство
и жажда путешествий. Когда водились деньги, я стремился побывать в Марокко.
Если не мог путешествовать, читал книги. Это увлечение познакомило меня с
группой писателей, тяготеющих к экзотике, авторов, способных написать строки,
подобные этим. Из книги Фрейи Старк:
«Вечное очарование Аравии в том, что здесь
путешественник чувствует себя просто человеком. Откровенность людей убийственно
сентиментальная или педантичная, как признак не столь запутанной
нравственности; и удовольствие нравиться таким, какой ты есть, наверное, можно
добавить к пяти причинам для путешествия, названными мне часовщиком Саидом
Абдуллой: оставить позади беды, заработать на жизнь, получить знание,
тренировать благой нрав и встретить благородных людей».
У меня не было списка конкретных
требований, но я точно знал, чего искал. Я хотел найти такую религию, которая
могла бы ответить на многие мои вопросы, и при этом, естественно, она должна быть
обоснованной со стороны современных научных достижений. По моему мнению, она не
могла быть строго рациональной, но и быть потоком различных таинств эта религия
также не должна. В ней не должно существовать каких-то посредников между
природой и божественным. Никакого насилия над человеческой плотью. Секс должен
восприниматься как нечто естественное, а не как проклятие для человечества. И,
наконец, мне нужен был ритуальный компонент, ежедневная практика, чтобы обострить
чувства и приучить разум к дисциплине. Но больше всего мне хотелось именно ясности
и свободы. Я не горел желанием отказаться от разумного только ради того, чтобы
обременить себя догмой.
Чем больше я изучал ислам, тем больше
убеждался – именно это я ищу.
Большинство знакомых мне образованных
представителей Запада сегодня с подозрением относятся к любому сильному
религиозному настроению. Для них религия – либо политическая манипуляция, либо средневековое
понятие.
Их несложно понять. Тысячелетняя история Запада
оставила достаточно причин, чтобы с сожалением вспоминать о пути невежества и
кровопролития. Начиная с Детского Крестового похода и инквизиции, заканчивая
извращенным убеждением нацизма и коммунизма, целые государства оказались
изможденными верой. Опасение Ницше, что современное состояние народов станет
заменой религии, оправдались с трагической точностью. Наш век, как мне
казалось, превращается в эпоху неверия, где верующие ничем не отличаются от
агностиков.
Невзирая на церковную принадлежность,
светский гуманизм остается воздухом, которым дышит Запад, призмой, через
которую видит. Как и любое мировоззрение, этот взгляд вездесущий и прозрачный. Основываясь
на нем, мы уверенно отождествляем себя с демократией и стремлением к свободе во
всех ее бесчисленных и привлекательных проявлениях. Поглощенному общей заботой
человеку легко забыть, что на той же самой планете может существовать и
совершенно другой образ жизни.
На момент моей поездки, например, 650
миллионов мусульман из сорока четырех стран придерживались официального ислама.
К тому же, еще около 400 миллионов мусульманских меньшинств жили в Европе,
Азии, Северной и Южной Америке. Из всех мировых религий, лишь ислам пополнял
свои ряды.
Мои политизированные друзья пришли в
смятение, прознав о моем новом интересе. Чуть ли не для всех из них ислам
ассоциировался с махинациями полдюжины ближневосточных тиранов. В книгах,
которые они читали, в прессе и на телевидении об исламе говорилось только в
политическом контексте. О духовной стороне почти ни слова не было сказано. Мне
нравилось цитировать им Мэй Уэст: «Когда вы принимаете религию за шутку, смеются
над вами».
Исторически мусульмане воспринимают ислам
как последнее завершенное выражение исконной веры, восходящей к Адаму. Как и
иудаизм, ислам решительно монотеистическая религия, а ее пророки
рассматриваются как звенья одной цепи, среди которых Иисус был предпоследним, а
Мухаммад – последним пророком (мир им обоим).
По существу, ислам принес всему миру весть
об обновлении и помог миллионам людей вновь ощутить сладость жизни. Книга
ислама, Коран, поразила Гёте настолько, что он написал: «Как видите, это учение никогда не потерпит
неудачу, мы со своими принципами не смогли его превзойти, и, говоря
откровенно, вряд ли кто-то сможет».
Традиционный ислам заключается в
исполнении пяти столпов. Первые четыре – провозглашение веры, молитва,
милостыня и соблюдение поста – это действия, которые мусульмане повторяют из
раза в раз. Последний же, пятый столп, мусульманин обязан исполнить раз в жизни
и только если позволяют условия. Это паломничество в Мекку – хадж.
В западных религиях паломничество –
угасающая традиция, старомодное, фольклорное понятие. В исламе же хадж является
воплощением жизненного опыта миллиона паломников каждый год. Невзирая на
современный уклад жизни мусульман, он остается актом повиновения,
провозглашением веры и очевидным выражением духовной общины. Для большинства
мусульман хадж – это высшая цель, путешествие всей жизни.
Как новообращенный я чувствовал себя
обязанным отправиться в Мекку. Мне, любителю путешествий, и не представлялось
более привлекательной цели.
Между священным для мусульман месяцем
Рамадан (месяцем поста) и хаджем приблизительно сто дней. Рамадан и хадж –
время особой бдительности для мусульман. Время, которым я собирался воспользоваться.
Я читал об исламе; посещал мечеть у себя в Калифорнии, в общем, начал
практиковать ислам. Теперь я надеялся углубить мои познания, погрузившись с головой
в религию, которая преображает каждый аспект бытия.
Я планировал начать осуществление замысла
в Марокко, потому что страна была мне знакома, к тому же здесь придерживались
традиционного ислама. Меньше всего мне хотелось тогда оказаться в болоте с
крикливыми сектантами. Я хотел спокойно грести по чистой, широкой, бесшумной
реке.
|
